Облака мечтателя (Интервью с Юрием Павловичем Шашковым)
«Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей... Вас я не зову!» К. Бальмонт
С Юрием Павловичем Шашковым и его звонкой и очаровательной супругой Эллой Николаевной мне повезло впервые встретиться весной 2023 года - смотрели картины для будущей выставки, пили чай, говорили, а за окном проплывали кораблики и через открытое окно виднелось здание новой Третьяковки…
М.Ш. (Марьяна Штелинг, искусствовед) Юрий Павлович, у Вас такое удивительное соседство с Третьяковской галереей. Кого из художников Вы считаете своим учителем?
Ю.Ш. У моего отца была большая коллекция живописи, он не был художником, но интересовался искусством и собирал картины разных мастеров – покупал то, что ему нравилось, и конечно основные наши музеи, репродукции из них. Эталоном реализма в ту пору был Репин, например. Так что, можно сказать, я рос в окружении классической живописи 19 века.
М.Ш. А кроме домашней коллекции?
Ю.Ш. Я считаю своим главным учителем, наставником Игоря Федоровича Константинова. Вы знаете этого художника? Он был удивительно чутким, добрым человеком. Выпускник Суриковского института, ученик Сергея Васильевича Герасимова. Я познакомился с ним уже будучи художником в 1963 году в Институте повышения квалификации. Константинов вел и рисунок, и живопись у нас и в группах у художников-модельеров, у него, кстати, Слава Зайцев учился.
Я помню, как после первого занятия, только составили планы, как Игорь Федорович сразу заказал автобус и вся наша группа уехала на Московское море, на пленэры. Уже не очень помню деталей той поездки, она мне больше запомнилась тем, как Игорь Федорович относился к своим ученикам – был очень внимателен ко всем, деликатен, не навязывал свою манеру и вИдение. В общем очень мне у него понравилось и решил я, что буду у него учиться, даже после окончания семестра. Он очень доверял своим ученикам, давал им большие полномочия, поддерживал.
Если говорить об истории моего развития как художника – то, конечно это работа и встречи.
В какой-то момент нас, небольшую группу художников, пригласили на завод имени И.А. Лихачева (Завод имени Лихачёва — первое автомобилестроительное предприятие в Российской империи и СССР, основанное как «Товарищество на паях автомобильного Московского общества» в 1916 году и получившее имя Ивана Алексеевича Лихачёва в 1956 году.) там нужны были художники
М.Ш. Как оформители?
Ю.Ш. Да, но не простые оформители, а для больших пространств. На брандмауэры. (*Brandmauer, от Brand — «пожар», и Mauer — «стена») — это глухая противопожарная стена здания, выполняемая из негорючих материалов и предназначенная для воспрепятствования распространению огня на другие здания или соседние части здания. прим. М.Ш.)
В советское время их часто отдавали художникам плакатистам. Потрясающие были мастера – Андреади Александр Панаиотович, например. Мне повезло его застать.
Значит, от завода был запрос: «Пришлите нам художников, которые могут большие формы делать, сделаем свое бюро». Меня и еще нескольких молодых людей порекомендовал Игорь Федорович.
М.Ш. Что Вам дал завод Лихачева?
Ю.Ш. Завод Лихачева был как город внутри города - у них все свое было, и радио, и газета и даже по территории поезд ходил, такая она огромная была.
Так вот, газета называлась «Московский Автозаводец» (еще в 2014 году эта газета издавалась заводом. Прим. М.Ш.), там тогда Горов художником-карикатуристом был. Мы пришли с товарищем, и он давал нам задания. Однажды я нарисовал карикатуру на кляузника и так славно получилось! А товарищу моему достался стихотворец. Товарищ мой потом ушел в портретный цех, а я так и остался в газете и стал заниматься графикой. Кстати, художник Илья Глазунов видел «моего» Тургенева - очень ему понравился. У меня тогда появилась уверенность в своих силах.
А после завода Лихачева меня направили в Университет рабкоров на двухгодичный курс. Я закончил его с отличием и получил диплом под №3, (кстати, второй у космонавта Алексея Леонова).
М.Ш. А первый?
Ю.Ш. Не знаю, может быть у Ленина…
Потом я вступил в Союз журналистов. И это удивительное было время! Мы были молодые и дерзкие. Я там познакомился с Шукаевым, Куприяновым, Соколовым. Женя Шукаев хорошо и легко рисовал.
М.Ш. Как Вы перешли от графики к живописи?
Ю.Ш. Трудно сказать, как именно это произошло. Немного свободного времени и тяга к цвету, повлияли и выставки, которые стали происходить в Москве. Возможно, само время, взросление, новые вопросы о которых думал, перемены в художественной жизни города и художник Зверев.
М.Ш. Вы были знакомы? Я видела ваш автопортрет, написанный в 60 х – грустный клоун совершенно в зверевской манере.
Ю.Ш. Мы познакомились случайно, у Михайлова. Анатолий был человеком болезненным и сложным. Знакомство наше было шапочное.
Иногда мне говорили: «Вы похожи со Зверевым, манера близкая». Я был почитателем и защитником его таланта. Его тогда не все понимали, хотя были и такие как я, кто почувствовал его как художника, кто восхищался его работами. Можно сказать, что я перенял его вольность, свободу обращения с материалами.
М.Ш. Вы говорили, что выросли в окружении классической живописи. И мерилом во многом был Репин. А что именно Вас зацепило в работах Зверева?
Ю.Ш. Тонкость его, нервная линия - этого не повторить конечно, можно только подсмотреть и создать свое. Кажущаяся легкость меня подкупила, воздушность.
М.Ш. Вы часто пишите цветы, прекрасных девушек, цирк. И в то же время у Вас огромное количество портретов Арлекина – грустного клоуна.
Ю.Ш. Их и правда много, для меня это очень близкий, важный герой - клоуны они любят весь мир и нет у них никакого недостатка, они наполнены сочувствием и любовью. Они отдают себя целиком. И всех принимают
М.Ш. А почему они грустные?
Ю.Ш.Человек рождается свободным, а всю жизнь живет в оковах, это не мое изречение, это Жан-Жак Руссо. Жизнь всем дает испытание. Даже тем, чья жизнь кажется внешне безоблачной. Вот я думаю, что клоун облегчает жизнь других, переживая чужие проблемы, берет их на себя.
М.Ш. Ваши работы завораживают кажущейся легкостью, красочными брызгами…
Элла Николаевна, у Вас никогда не было желания начать заниматься живописью?
Э.Н. Было (улыбается). Когда мы познакомились, я была очарована картинами Юрия Павловича и пробовала писать сама.
Ю.Ш. Да, и даже были у нее очень хорошие работы
Э.Н. Но с Юрием Павловичем нельзя рядом писать. Он утром встанет и сразу к станку на даче, там специальное помещение, к нему не подходи и техника у него такая - не как у реалистов, краски летят в разный стороны. Он человек настроения и техника у него такая же – экспрессивная.
Ю.Ш. Настроение очень важно, иногда проходит время, смотришь на картину, которая получилась и совсем по-другому ее видишь.
М.Ш. Поэтому Вы так неохотно расстаётесь с картинами? Есть много ваших картин, которые Вы не готовы продать?
Ю.Ш. Да. Разные причины… Я иногда чувствую, что просто не могу расстаться с картиной, не договорено что-то с персонажем. Иногда меня просят сделать копию, а как сделать? Уже другая работа будет…
М.Ш. Из-за особенностей техники?
Ю.Ш. Не только. Из-того, что каждая создается под определенным впечатлением, настроением. Даже если есть серия (например, Паруса) - они все равно все очень разные: в некоторых больше ветра, а в некоторых цвета…
М.Ш. Я знаю, что Вы несколько лет жили во Франции. Как на ваше творчество повлиял этот опыт?
Ю.Ш. Игорь Федорович Константинов говорил: «Французов не переплюнешь»
Мне всегда хотелось так писать, как импрессионисты, легко и радостно, следуя мгновенному порыву, чтобы картины были наполнены светом и воздухом, но здесь нет идеального рецепта.Есть лишь надежда, что то, что ты делаешь важно еще для кого-то
«Я не знаю мудрости годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.
Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей…» (К. Бальмонт, фрагмент)